— Видите ли, мистер Скотт…

— С чего вдруг такой официоз? Не лучше ли и дальше называть меня просто Скотт, «приятель»… или «парень»?

— …возможно, я поздновато осознал, что моя девочка нуждается в защите, поскольку кое-кто из мстительных маньяков может попытаться отыграться на моей маленькой, невинной, беззащитной…

— Маниакальная месть? Отыграться на беззащитной девочке? Романель, вы что, свалились с кровати и повредили голову? Послушайте, она сейчас взрослая женщина. Ей 26 лет! Не многовато ли для девочки?

— Совершенно верно. Для кого-то она, может быть, и взрослая женщина. Но для меня всегда останется маленьким беззащитным ребенком.

— Да будет вам. Если вы и дальше будете продолжать в подобном духе, то я и впрямь подумаю, что вы слетели с катушек.

— Это — мои катушки, и, если я предпочитаю слететь с них, кто может мне это запретить? Ну да ладно. Я вам только хочу втолковать, что моей маленькой Спри не должно быть причинено никакого вреда до тех пор, пока я с ней снова не увижусь. Я яс-сно выражаюсь? — закончил он свирепо.

— Может быть вам все-таки лучше перестать называть вполне взрослую женщину вашей маленькой…

— Это уже мне решать, — отрезал он, но тут же сбавил на два тона и просительно добавил: — Я еще раз повторяю свою просьбу, мистер Скотт.

И в течение нескольких минут он пел мне о том, что не желал бы, чтобы кто-то причинил неприятности его маленькой Спри, от кого бы они ни исходили. Даже от меня. В противном случае то, что он пообещал медперсоналу на стоянке перед госпиталем, окажется лишь цветочками для мистера Шелдона Скотта. Из его просительной речи я уяснил, что его личные друзья могут оставить часть моего бренного тела в Глендейле, часть — в Пасадене, а остальное — в местах, назвать которые у меня не поворачивается язык.

Когда он наконец закончил или, скорее, иссяк, я насмешливо спросил: